Декабристы в Иркутске

Политическая ссылка, одним из центров кото­рой стал Иркутск, сыграла выдающуюся роль в развитии сибирского общества. Ведь представи­тели ее были, как правило, высокообразованные люди, известные в России и за ее пределами. Они несли в край культуру и науку, заводили прекрасные библиотеки, основывали музеи и школы.

Особая честь — декабристам. Известны точные даты: 25, 27, 29 августа 1826 года. В эти три дня прибыли в Иркутск первые декабристы: И. Заи­кин, А. Муравьев, В. Давыдов, Е. Оболенский, А.Якубович,С. Трубецкой, С. Волконский, Ан­дрей и Петр Борисовы, А. Веденяпин, С. Крано­кутский, Н. Чижов, В. Голицын, М. Назимов.

И хотя все связанное с «государственными преступниками» держалось в строжайшем секре­те и служило своего рода мерилом преданности монарху Николаю I, к встрече их в Иркутске го­товились заранее, и не только городские власти. Дело в том, что в губернском городе существовал филиал томской масонской ложи, созданной в свое время Г. С. Батеньковым. Членами этой ор­ганизации состояли председатель губернского правления Горлов, учитель гимназии Жульяни, чиновник Здор, купец Кузнецов. Нет потому и ничего удивительного в том, что весть о прибытии участников восстания на Сенатской площа­ди мгновенно облетела Иркутск. В день приезда декабристов к Mосковским воротам собрались горожане. Да, именно у Московских ворот, по­строенных в честь одного из Романовых, проис­ходила эта памятная встреча с теми, кто поднял­ся не только против одного из самодержцев, но и против векового строя.

Прошло почти девять месяцев со дня восста­ния. До Иркутска дошли только слухи, только эхо. Но их оказалось достаточно, чтобы вызвать интерес, сочувствие, симпатии.

Волнуются иркутяне — как пройдет встреча; во­лнуются власти — такого числа политических ссыльных, личных врагов императора, охранять не приходилось. Да и ссыльные не какие- нибудь разночинцы да мещане — знатнейшие фамилии России. Mногие их родственники у кормила той же власти, что вершит суд в государстве. Тут было над чем задуматься.

Известно, как проходила встреча у Московских ворот, как приветствовали иркутяне декаб­ристов. Но первое мгновение, каким было оно?

Вот причалил к пристани плашкоут (от нидерландского plaatschuit - несамоходное грузовое судно с упрощенными обводами для перевозки грузов на верхней палубе; используется в основном для перегрузочных работ на рейде. Служат также опорами наплавных мостов. - Baikal.travel), съехали на землю повозки, в которых следовали декабри­сты. Сопровождавшие их фельдъегери, бряцая оружием, быстро погнали коней во двор предсе­дателя губернского правления. А вслед неслись восклицания и выкрики, из которых нетрудно было догадаться, что все это - знаки одобрения и поддержки декабристов.

Но, может, первое мгновение встречи выгляде­ло совсем иначе. В первые секунды воцарились молчание и тишина, в которой — лишь позвяки­ванье фельдъегерской амуниции да жандармские окрики, храп коней, скрип повозок. Молчание и тишина, в которой тоже угадывалось отношение к царю-вешателю, придворным-палачам, и опять-таки одобрение дела, за которое пошли в ссылку и на каторгу совсем еще молодые люди, герои Бородина и Аустерлица...

Все это — не праздные размышления. Это мгно­вения, которые лучше всяких истинных свиде­тельств поведали бы нам о том, что знали ирку­тяне о восстании и его участниках, как относи­лись к революционным идеям, монархии, и мно­гое другое.

Между прочим, даже само участие во встрече декабристов было далеко не безопасно. Эти мгновения говорят и о гражданской смелости, и о достоинстве, отваге. Многим иркутянам впос­ледствии приходилось давать показания по тре­бованию властей спустя даже несколько лет! По­чему? В каждом проявлении симпатии к декаб­ристам Петербург видел угрозу трону, посяга­тельство на устои власти. Прислушиваемся к мнению известного декабристоведа С. Ф. Кова­ля: « ... Эта самая встреча выглядит уже в ином свете и может быть вполне квалифицирована как манифестация, организованная близкой к дека­бристам иркутской общественностью, на кото­рую они (т. е. декабристы - Станислав Гольдфарб) вправе были рассчитывать в своих революционных планах...»

Обратимся к показаниям очевидца и участника встречи П. Здора, служившего в 1826 году совет­ником Иркутского губернского правления. Показания были даны им через два года по тре­бованию следственных властей.

«В то самое время, когда государственные пре­ступники Муравьев, Давыдов, Оболенский, Яку­бович, Трубецкой, Волконский и двое братьев Борисовых доставлены были в Иркутск, они све­дены были во двор к правящему должность гра­жданского губернатора председателю губернско­го правления Горлову, когда вслед за ними явил­ся комендант Покровский и стеклось множество народа, при самой Ангаре их встречавшего. Я был завлечен в толпу прочих людей и, полагая, что их тотчас же повезут далее, подошел к пово­зке, где сидело два человека, из одного человеко­любия всунул им в руки 50 рублей, которые на тот раз со мною случились; около повозки их стоял жандарм безотлучно, их привезший, тут же находился фельдъегерь и многие из обывателей Иркутска.

А также ходили по двору комендант Покров­ский, почему у нас никто не мог, да и не смел го­ворить с ними ни о чем; сих двух человек я не знал даже прозваний, когда дал им подаяние, че­рез несколько потом минут повозки, на коих сии четыре преступника находились, отправились к градской полиции, и я, оставаясь в кругу стекше­гося народа, тут же узнал, что два человека, коим я дал деньги, были Муравьев и Давыдов, после чего отправился в числе прочих чиновников на завод к управляющему сборами Кузнецову; от­сель часу в пятом после обеда увидели в окошко еще следующие повозки по ту сторону Ангары из Московского тракта; управляющий сборами Кузнецов пригласил нас всех, бывших у него, и мы отправились в полицию видеть сих послед­них; Кузнецов же потому более спешил к ним, как он проговаривал мне, что тут был Трубец­кой, о котором писал ему доверитель его кн. Го­лицын, чтобы заготовлена была квартира для же­ны его, которая вслед за ним в Иркутск прибу­дет».

Первые встречи иркутян с декабристами были короткими. Очень скоро «государственных пре­ступников» отправили дальше, к месту каторж­ных работ. Лишь с выходом их на поселение на­чинаются тесные контакты с иркутянами. Кста­ти сказать, иркутская колония декабристов была одной из самых больших. Мы видим здесь Луни­на и Волконского, Трубецкого и Муханова, Под­жио, Анненкова, Вольфа и Юшневского, Якубо­вича и Раевского, Штейнгеля и других.

До 1845 года большинство из декабристов бы­вали в Иркутске лишь наездами. Постепенно в городе обосновываются семьи Трубецкого и Волконского. Здесь прекрасные библиотеки — в литературных беседах, разговорах об искусстве участвовали многие иркутяне. «Зимой, - пишет в своих воспоминаниях бывший ученик декабри­стов Н. А. Белоголовый, замечательный врач, журналист, друг Некрасова, Салтыкова-Щедри­на, Герцена, - в доме Волконских жилось шумно и открыто, и всякий, принадлежавший к иркут­скому обществу, почитал за честь бывать в нем».

Декабристы ставили домашние спектакли, в их домах шли дискуссии на самые злободневные те­мы российской жизни.

Они давали уроки по различным предметам, щедро делились знаниями, приобретенными в лучших учебных заведениях России.

А в это время против декабристов плелись сети настоящего заговора, последствия которого тру­дно было предугадать. В заговор оказались втянутыми высшие правительственные чиновники и даже сам император, до конца дней своих па­нически боявшийся даже воспоминаний о дне 14 декабря 1825 года.

В центре событий находился известный аван­тюрист, сын бывшего содержателя Московского театра Роман Медокс.

Похождения его достойны описания отдельно­го. Полезный и поучительный урок истории по­лучили бы мы, прочитав романтические страни­цы о жизни проходимца и авантюриста, водив­шего за нос не то что грозного Бенкендорфа, но и целые министерства, армии, государей!

Похождения Романа Медокса начались в тра­гические для России дни войны 1812 года. «В те дни, как Россия зрев пламенем объятую Москву, мечтала снова пасть рабою перед другим Батыем, я, 17 лет от роду, в пылу юности рвался на ее за­щиту, быв корнетом по кавалерии... Когда Мос­ква, моя родина, обратилась в груды пепла и ее окрестности усеялись смердящими трупами лю­дей, во мне родилось какое-то презрение к жиз­ни и смерти... Объятый хаосом отважнейших предприятий, кои одобрил сам монарх, вызвав подражателей Пожарскому, Палицыну и Мини­ну, я, без малейшей мысли самосохранения, вздумал составить конное и пешее ополчение... и с ними идти на поля брани».

Этим же высоким «штилем» составляет Роман Медокс инструкцию от имени военного минист­ра и объявляется с ней на Кавказе.

А там как будто ждут с нетерпением авантюри­ста. Верят и Медоксу, и его липовой инструкции. Ополчение? Благородное дело. Генералы и чи­новники не только доверились юнцу, но и усерд­ствуют в сборе денег. В Петербург же летит вер­ноподданническая реляция. Там — в недоумении и ужасе. Никто понятия не имеет, что происхо­дит на Кавказе.

Кончилось все печально. Роман Медокс угодил в Шлиссельбургскую крепость. Здесь он и встретился с декабристами. Собрат по несча­стью, узник одиночки. Словом, доверие было полнейшее. Похоже, что именно с этого момен­та начинается история провокации Медокса против декабристов.

Осенью 1829 года он неожиданно появляется в Иркутске. Бывает в доме декабриста А Н. Му­равьева, встречается с другими членами тайного общества, влюбляется (или разыгрывает сильные чувства?) в Варвару Шаховскую, невесту де­кабриста Муханова.

А через три года между Иркутском и Петербур­гом завязывается строго секретная переписка о новом заговоре декабристов. В тайные планы го­сударственных преступников проник все тот же Роман Медокс!

3 сентября летит из Иркутска письмо авантю­риста к могущественнейшему графу Бенкендор­фу: «По сделанному мне вопросу о сношениях государственных престyпников Петровского за­вода, я сродни сильной борьбы чувств, при не­возможном отвращении от доносов, наконец, вынужден священнейшим долгом писать ваше­му превосходительству, как для открытия тайны, могущей иметь чрезвычайные последствия, так и для совершенного отклонения от себя подозре­ний в деле, которое мне кажется гнусно, паче всякого доноса, - гнусно тем более, что после четырнадцатилетнего ужасного заточения в Шлис­сельбурге, освобожденный милосердием госуда­ря, обязан его величеству жизнью...

... Скажу искренне, в последнее время моего за­ключения (1826 и 1827 годы) я невольно позна­комился с многими государственными преступ­никами, особенно Юшневским, Пущиным и Н. Бестужевым в Шлиссельбурге, с Фонвизиным (М. А) и Нарышкиным (М. М.) в Петербурге; с тех пор при всяком случае мы взаимно пересы­лаемся поклонами, чрез что самое и познако­мился я с посредниками сношений петровских арестантов. К тому же мое имя сделалось извест­ным 14-летним томлением в крепости... Меня считают естественным врагом власти, а я, напро­тив, чувствую себя виновным, обязан за освобо­ждение беспредельнейшею благодарностью, о которой судить может лишь тот, кто, подобно мне, быв долго узником, в сыром и темном углу, вдруг велением царя очутился под светлым сво­дом неба, средь роскошной природы...»

Любовь и преданность царю и отечеству как будто Медоксом доказана. Каждая строчка пись­ма говорит о покаянии, о желании быть полез­ным власти. Бенкендорф, старый, прожженный царедворец, между двух огней. Он до конца все-­таки не может поверить авантюристу, но и за­крывать глаза на известия Медокса не решается. А тут еще новый донос авантюриста с приложе­нием письма Юшневского: «(Медоксу) Нестор (ЮшневскиЙ). В полной надежде, что воспоми­нания, как мы взаимно друг для друга составля­ли целый мир, вы не можете сомневаться не только в моем совершеннейшем доверии к вам, но и самой сердечной привязанности, я объяс­няюсь без обиняков и скажу просто, что ваше письмо, столь же странное, как и любезное, при­вело меня в весьма затруднительное положение. Будучи (?) я не могу приобщать вас (Союзу Вели­кого Дела), ниже вступить с вами в малейшее сношение без воли (Думы), о существовании ко­торой можно сознаться лишь пред (членом 4-й степени). (Основные заповеди) чрезвычайно строги. По всем другим рассуждениям нет ни ма­лейшей причины таиться от вас, тем более что вам уже известно столь многое. Если бы вы уве­домили, каким образом вам известно, то, может быть, мы могли бы исполнить ваше похвальное желание, здесь единогласно всеми принятое. К сожалению, мы связаны; при всевозможной внятности и точности определений исключения не допущаются. Впрочем, тут теряет лишь дело, вы совершенно ничего...»

Медокс убеждает Бенкендорфа, что нити заго­вора тянутся в Москву, Одессу, а значит, ему не­обходимо быть там.

События развиваются молниеносно. В подроб­ности заговора уже посвящен Николай I, он да­же как будто рад. Его подозрения и неверие в то, что декабристы забыли тайные планы, полно­стью подтвердились. А раскрытие нового загово­ра оправдает его в глазах Европы.
Курсируют секретные агенты, длительные вояжи совершает и сам Медокс. Без малого четыре года вел он игру. В один же прекрасный день ог­ромная пирамида «заговора», мастерски воз­двигнутая авантюристом, рухнула. Абсолютно все было выдумкой. Царская охранка села в лу­жу. Медокс вернулся... в крепость, где и провел остаток жизни...

Вслед за декабристами прибыли в Сибирь по­ляки, петрашевцы, участники героического «хо­ждения в народ», народовольцы, социал-демо­краты, большевики. Сибирь становится центром массовой политической ссылки и каторги.

Источник: «Истории Старого города» Станислава Гольдфарба.