Пожары в Иркутске 22 и 24 июня 1879 года

Весь июнь месяц стояла жара, а в роковой день 22 числа была палящая жара, воздух был удушливый, горячий, погода тихая. Часу в четвертом пополудни пожарные знаки, выброшенные на каланчах частных полицейских управ, дали знать, что где-то пожар, но, так как дыму в городе видно не было, то жители и не обратили серьезного внимания на это, в полной уверенности незначительности огня где-либо на окраинах, к тому же при полном затишье. Так это и было. Вспыхнул пожар на даче купца Черных в Глазковском предместье, отдаленном от города рекой Ангарой; огонь там, за трудностью поспешной переправы туда пожарных частей... через реку, успел взять силу и грозил церковному двору и самой церкви, единственной в Глазковом. Почему туда и были вызваны две пожарные части и от городской управы паровая машина. Успешное действие пожарных частей, хотя и не успевших явиться к началу пожара, с помощью 3-й роты местного батальона, прибежавшей из лагеря, не дало распространиться огню дальше двора Черных.

Еще пожар не был потушен, еще пожарные части работали, как показался черный столб дыма в самом центре города. Это был шестой час пополудни. Потянул юго восточный ветерок. По Баснинской улице, на меже дворов чиновника Вагина, купчихи Останиной и мещанина Усенкова, у последнего загорелось надворное строение: что было причиной пожара, остается неизвестным, но, конечно, это была несчастная случайность, неосторожность, небрежность, может быть, с искрою, так как пламя появилось в совершенно пустой стайке. Но как огонь вовремя захвачен не был, появившись в чрезвычайно густо застроенной части города, то почти мгновенно занялись все соседние надворные строения, и прибывшая на место пожара оставшаяся в городе 2-я часть (без брандмейстера и своего пристава) не была в состоянии задержать распространение огня, да к тому же и была без руководителей. Прискакавшие пожарные части из Глазковского предместья нашли уже огонь с неимоверной силой переходящим в Грамматинскую улицу и обвивающим огненными языками заборы и здания обеих сторон, беспрестанно меняя направление то к юго-западу, то к северо-востоку. Утомленная глазковским пожаром, разбросанная в разных пунктах пожарная команда частями не была в состоянии действовать успешно и с энергией; сплошь охваченные пламенем улицы не допускали подвоза воды, да к тому же пожарные лошади были измучены.

Произошла всеобщая паника: церковь Благовещения ударила призывной набат, а полицмейстер Филиппович, видя возможность остановки огня только в делении разрывов между зданиями, послал распоряжения о призыве к месту пожара артелей рабочих, где-либо работавших.

В это критическое время подошли части войск, которые и были частию собраны у юнкерского училища и военно-аптечного склада, так как им сильно угрожал огонь, приобщены к полицейским командам и разбросаны для охранения выносимого и вывозимого имущества жителей; казаки скакали во все концы, развозя приказания жителям соседних кварталов снимать заборы, созывая рабочих людей, направляя водовозов в улицы, по которым можно было проехать к машинам. Улицы наполнялись возами, положительно загромождались выбрасываемым имуществом, товарами, бегущими обезумевшими жителями; горели уже четыре населеннейших и густо застроенных квартала этой части города, стороны улиц представляли огненные стены.

Раздался тревожный набат Владимирской церкви, что у самых триумфальных Московских ворот. Никакие усилия самих юнкеров, воинских частей и пожарных команд не могли спасти громадные деревянные здания юнкерского училища; все начальствующие лица обращали к нему все сподручные пожарные силы, но адский огонь в улицах положительно не позволял никакого подвоза воды к машинам. Тут огонь крутило вихрем, бросало из стороны в сторону, а усиленный набат Владимирской церкви давал знать о приближающейся опасности к храму. В это время запылал угол Глухого переулка за Владимирской церковью, куда огонь перебросило нежданно. Это уже занимался седьмой квартал к западу и в то же время к югу от места, где начался пожар, огонь охватил общественные гостинодворские ряды. Силы человеческие были уже не в состоянии спорить со стихией, жителям оставалось только уходить, бежать от огня. Все усилия отстоять Владимирскую церковь, после того как сгорели здания юнкерского училища, военно-аптечного склада и все окружающее церковь пылало, явились напрасными, даже рискованными для работающих здесь стать жертвами огня, что должно было быть отнесено к брандмейстеру Верле и к управляющему золотосплавочною лабораторией Савицкому, которые, невзирая на окружавшие их опасности, шаг за шагом сопротивлялись распространению огня от юнкерского училища с весьма ограниченным числом пожарных рабочих, нижних воинских чинов и других лиц, стараясь прорубить интервалы, разбирать смежные дома и тем, хотя не спасти Владимирской церкви, но много поспособствовать остановке быстрого течения огня прямо к северу, то есть к берегу Ушаковки, так как пламя не могло уже идти сплошь.

Владимирская церковь пылала в одной стороне, в другой - огонь, истребив от места начала пожара три деревянных квартала прямо к западу, перешел через Дворянскую улицу. С Кафедрального собора, архиерейского дома, Спасской церкви ударили тревожный звон, давая знать о приближающейся опасности к архиерейскому двору, где помещаются также духовная консистория и мужское духовное училище. Двор духовного училища даже уже загорелся. Это был десятый час вечера, и огонь уже обнимал 11 кварталов. В городе паника была всеобщая; в отдаленных других частях города жители складывали и упаковывали свое имущество, помогавшие и работавшие на пожарище бежали к своим домам, квартирам. Улицы были загромождены возами, носильщиками. Стоял стон и крик о помощи везде, большинство выносилось на берег Ангары, где и располагалось или переезжало на противоположный берег.

Пожарные машины группировались в это время в трех пунктах: по Мясной улице у рядов, на мелочном рынке у общественных рядов (тут работали и машины частных лиц) и во дворе духовного училища. Части войск, в значительном числе, по распоряжениям председателя в Совете Главного управления тайного советника Лохвицкого и исполняющего должность губернатора действительного статского советника Измайлова собраны в архиерейской ограде и во дворе духовного училища. Работа по разборке деревянных зданий и крыши в ограде училища и возвышавшихся из-за архиерейской стены, а равно заборов и домов противоположной стороны улицы шла так успешно, что видимой пищи огню за каменной оградой не представлялось, и оставалось только не допустить огонь до здания училища, надворные строения которого частью сгорели, а частью были разобраны и разнесены.

В эту-то минуту получается тут известие, что огонь стал сильно угрожать окружному штабу Восточно-Сибирского военного округа, помещаемому в доме купчихи Михеевой и выходящему фасадом на мелочный рынок - наискось, с угла на угол, против горевших общественных гостиных рядов, дела которого, по распоряжению полковника Липинского (ныне генерала), были уже вынесены служащими в штабе, но ввиду распространения огня сзади дома Михеевой в направлении к другому ее дому, выходящему на Несытовскую улицу, в котором помещались типография, литография и архив штаба, генерал-майор Липинский, бывший на месте пожара с возвращения своего из Глазковского предместья, распоряжаясь подходившими на пожар частями войск, дал приказание командиру местного батальона полковнику Савелову снять 20-30 человек нижних чинов с более обеспеченной от огня части архиерейского двора и привести их во двор штаба для выноса типографии и литографии штаба, а равно и громадного архива его. С трудом полковник Савелов мог привести к штабу из 4-й роты батальона и усть-кутской местной команды 18 человек, так как их не отпускали с архиерейского двора; видя крайность и долгое время не приводимых нижних чинов, служащие штаба - офицеры, писари и рабочие, не разбирая чинов и положений, успели сами вынести типографию и литографию, а прибежавшим солдатам поручено было выносить архив и переносить все имущество и дела на платформу главной гауптвахты. Уже оканчивалась эта работа (не успели вынести из архива несколько дел старых лет), как запылало это каменное здание, а от него огонь стал распространяться дальше к западу.

Ветер усиливался, искры мешались с песком, вились в воздухе столбами, пламя переходило с дома на дом, уже оставленные жителями, доходя до дворов технического училища, дома, занимаемого окружным инженерным управлением, и Римско- Католической церкви, спасшихся от общей участи только успешною разборкою соседних зданий, что сделало значительный интервал от горевших домов. К Большой же улице от сгоревших двух кварталов по Любарской улице на другую сторону ее огонь не был допущен усиленною деятельностью самих жителей и особенно служащих и приказчиков близ торговавших там купеческих фирм.

Таким образом, ко второму часу ночи было уничтожено еще два квартала к западу, то есть до стен архиерейского двора, и один квартал к устью Ушаковки; береговая сторона Мясной улицы, старые громадные деревянные здания мясных рядов остались нетронутыми.

До пяти часов утра море огня представлялось глазам, но уже по направлению ветра гореть было нечему, все деревянное было истреблено, а от каменных зданий остались одни остовы; последние два квартала к западу от места начала пожара, то есть смежные с архиерейским двором, никем уже не отстаивались, домохозяевами были оставлены - они были положительно пусты, и только солдаты ломали и разбирали строения, противоположные архиерейской ограде. Пожарные и рабочие силы были сосредоточены в архиерейской ограде и дворе духовного училища и у общественных рядов на мелочном рынке; на последнем употреблялись все усилия ослабить огонь загоревшейся кладовой с москательными товарами фирмы Тельных, которые не были выносимы, и от кладовой ключи были переданы агенту страхового общества, что также сделала и фирма Второвых. Отсюда огню не дали распространиться дальше, и сгорел только вплоть пристроенный к рядам каменный дом купчихи Останиной.

Всю ночь весь город был на ногах. Погорельцы разместились на площадях, в саду и по обеим берегам Ангары. Имущество охранялось военными постами везде. К утру ветер стих, пожарище догорело, тлело, уничтожив 11 кварталов совершенно и три каждый почти наполовину, в которых считалось 190 дворов (116 хозяев) с 813 разными строениями, из коих 7 были каменные; кроме того сгорели: общественный ряд - каменный, два каменных здания военно-аптечного склада; Владимирская церковь с богадельнею — каменная; все шесть зданий юнкерского училища — деревянные и все надворные строения духовного училища, из коих три каменных. Из правительственных учреждений, помещавшихся в этой части города, сгорела Иркутская врачебная управа — в доме статского советника Муратовского, но все дела и имущество были спасены... До 3 тысяч жителей осталось без крова.

Наступило 24 июня, воскресенье, день в городе Иркутске базарный, обыкновенно шумный, людный, но в это число был особенно многолюдный. Окрестное население, ввиду бывшего 22-го числа несчастия, явилось на рынки со своими продуктами торговли в значительно большем числе против обыкновенного, как это бывает только перед большими годовыми праздниками. Рыночные площади были переполнены, загромождены возами, телегами.

Жар в этот день также стоял невыносимый, солнце пекло страшно, но его как-то не было видно за облаками носившейся над городом пыли, засыпавшей глаза, потому что юго-восточный резкий ветер порывами дул с утра.

Как раз в полдень, во время самого разгара движения в городе, разнесся потрясающий крик: «Пожар, пожар!» Надо было видеть, как все переполошились: покупатели бросились к своим домам, мелочники-торговцы и торговки — спешили сложиться, а приехавшие на рынок крестьяне в беспорядке старались спешно выбраться с площадей и даже из города.

Обыкновенно известие о пожаре не наводило такого панического страха на жителей, как это было теперь — после пожарища 22-го числа. Пожары в Иркутске вообще не были редким явлением, но благодаря исправно содержащемуся в городе пожарному обозу, нескольким частным пожарным машинам, всегда в готовности являющимся на пожары, они быстро захватывались и в большинстве случаев благополучно оканчивались. Весною 1877 года пожары были одно время так часты, что почти все были убеждены в злоумышленных поджогах; были даже приняты особые, строгие административно-полицейские меры по надзору за городом, но таких несчастий, какие ныне постигли Иркутск, жителям не приходилось испытывать. Немало способствовали тревожному настроению и страху и в этот раз явившиеся слухи и говор о том, «что город будет гореть еще», и «что будто бы 22 -го числа были явные поджоги, потому что при такой тихой погоде как мог явиться огонь в Глухом переулке» и прочее, да к тому же еще дувший сильный ветер с утра невольно рождал замечания: «Как бы не раздуло пожарища!»

Пожар начался на постоялом дворе, в доме мещанина Закатина, на Котельниковской улице, одним концом выходяшей на Большую, к часовне, от которой идет Ивановским проулком дальше к гостиным рядам, мелочному и толкучему рынкам, а другим - выходит на Главную Арсенальскую улицу, на противоположной стороне которой — самая обширная в городе, так называемая Хлебная, площадь с рядами: мясным, мелочным, обжорным, хлебным, рыбным, бондарным, железным, и местами — дегтярным, дровяным и конским. Словом, самый живой центр города, густо-густо застроенный и имеющий самое густое, сплоченное население, а в такой день, как воскресенье, базарный, улицы и площади этой части города бывают полны народом, снующим взад и вперед, и запруживаются экипажами и телегами. Трудно представить себе испуг этой массы публики, наполнявшей улицы и площадь, увидевшей громадный черный столб дыма, разом вырвавшийся в половине улицы, а за ним пламя, подхватываемое порывами ветра и ложащееся то через улицу, то по направлению ветра к Большой улице. Справа и слева загоревшегося дома были старые деревянные дома, уже и не поправлявшиеся за ветхостью их и несостоятельностью хозяев, не сегодня-завтра имевшие быть запрещенными для житья; но зато в соседстве с ни­ми, к Большой улице, стоял большой новый деревянный двухэтажный дом, занимавшийся Военно-топографическим отделом Восточно-Сибирского военного округа, а двор этого дома наполнен строевым лесом для предполагавшихся к возведению надворных служб и строений. Народ, как только вспыхнул пожар, еще до прибытия пожарных частей, бросился разносить заборы и дворовые постройки, смежные с загоревшимся домом, но сила раздуваемого ветром огня была так велика, что крыша рядом стоявшего с топографическим отделом домика мгновенно занялась. Прискакавшие в этот момент три пожарные машины, под личным начальством самого полицмейстера полковника Заборовского, стали тут против ветра, упорно стараясь отстоять этот большой дом, тогда как противоположные дома на другой стороне улицы закрывались щитами. Но убрать массу строевого леса во дворе, разобрать дальние, смежно стоящие на дворовых межах строения и заборы было некому, да, кажется, тут не представлялось и никакой возможности сделать это; поднялась буря; прибежавшие к месту пожара с двух сторон нижние воинские чины для караулов не могли даже и соединиться.

 Огонь быстро стал распространяться по противоположной стороне Котельниковской улицы, переходя на зады Блиновской и Большой улиц — в одну сторону и перенесся на Пестеревскую улицу и зады Большой — в другую. Ничто не могло быть тут спасено, жителям оставалось только спасаться самим, не думая больше ни о чем; обширные и блестящие магазины на Большой улице бросались на произвол судьбы. Буря как бы усиливалась, в воздухе показались летящие головни, целые доски сорваны с крыш, и в какие-нибудь полчаса времени в пламени было уже два квартала. Надежды полиции на задержку огня рядом каменных зданий, на которые уже бросило огонь, именно дома Котельникова, Тихомирова (Домбровского), Тра­пезникова, Каташивцева, Зазубрина, были тщетны. А получив известие, что огонь появился далеко позади, именно вспыхнули в самой середине гостинодворские (Тюрюминские) ряды у помещения публичной библиотеки, полицмейстер решил сосредоточить пожарные части у гостиного двора и тут задержать огонь, прикрываясь к югу строившимся громадным каменным домом Немчинова, а затем площадью, сплошь обстроенною каменными же домами Герасимова, Баснина, Трапезникова, Чупалова. Но сила вихря, разносившего пламя, была так велика, что пожарный обоз не только должен был отступить через несколько минут, но и попал в безвыходное положение; новое неожиданное пламя появилось и справа и слева, а по­зади разом вспыхнула деревянная крыша громадного каменного дома Чупалова, в котором вверху помещалась казенная палата, а внизу множество лавок и табачно папиросная фабрика Абрамова. Тюрюминские ряды пылали, названные выше все каменные здания были в огне, разносимом ветром во все стороны. Обоз отступил к Тихвинской (военной) площади, к гауптвахте, стараясь снять и разнести длинный деревянный забор, рассчитывая хоть тут задержать огонь, в надежде на площадь, так как всю западную сторону ее составляло большое старое каменное здание, стоящее отдельно от всяких построек, складочных мещанских рядов, но, к сожалению, с деревянною крышей.

К трем часам пополудни вся центральная часть города между Главной Арсенальскою улицей и Тихвинскою (военною) площадью — с востока на запад, и от церкви Благовещения до 4-й Солдатской и Тихвинской улиц — с севера на юг, то есть 12 кварталов, два гостиных двора и мелочный рынок представляли какое-то ревущее огненное море, извергающее клубы черного дыма, скрывающего летящие головни.

Население в этих кварталах, вынесшись на улицы, чтобы укладываться на воза, было так скоро застигнуто огнем, что бросало все и спасалось бегством; товары, имущество горели на улицах, особенно на Большой, Харлампиевской, Баснинской. Из магазинов, лавок, как тут, так и в гостином дворе у мелочного рынка, ничего не вынесли положительно, все сделалось жертвою огня.

Пожарные команды, застигнутые со всех сторон огнем на Тихвинской площади, лишенные совершенно воды, так как водовозы при постоянном отступлении и перемене места действий машин не знали, где искать обоз и как к нему попасть, по терявшие почти всю бывшую тут обозную принадлежность, должны были выскакать по Тихвинской и Амурским улицам среди огня к Большой, но и тут им не оставалось уже ничеrо делать - огонь распространился с невероятною силой, а вихрь срывал крыши и сметал все. Тут был ужаснейший, невообразимый хаос!!!

Все бежало, кричало, давило друг друга; товары из магазинов просто выбрасывались на улицу, загораживая тротуары и останавливая около себя толпы народа, помогавшего укладываться на воза; у погребков, водочных магазинов — вместо помощи — шла распивочная на вынос в буквальном смысле. То есть бралось и уносилось или тут же... выпивалось. Возы, наложенные товарами возчиками, даже взявшими вперед и большие деньги за подводу, увозились не по указанию хозяев — если они были без провожатых, - а просто за город.

Кварталы между двумя большими параллельными улицами, Большой и Главной Арсенальской, большею частью деревянные и гуще, чем прочие части города, застроенные и населенные, были все в огне; жители в ужасе бежали к Ангаре, на Хлебную площадь, к кладбищу. Домохозяева заветренной стороны города, то есть по другую, восточную, сторону Главной Арсенальской улицы, также оставляли свои дома, укладывались, хватая наперебой друг у друга крестьянские телеги, извозчиков и всякие проезжающие свободные экипажи, платя баснословные цены возчикам (10 - 20 рублей за своз одного воза) или прибегая к силе, и выезжали за город на реку Ушаковку; не имевшие подвод тащились в сады Интендантский, Губернаторский и к церквам Преображенской, Успенской. Все бросалось, все обезумело. Между тем огненное море разливалось и разливалось во все стороны, подымаясь и к заветренной стороне, хотя и не так быстро, как по ветру, но сильно, не встречая себе никакого отпора; все было тут оставлено, обезлюдело.

Объезжая пожарище, полицмейстер, видя эту страшную опасность, умоляя лиц, работавших тут, не отступаться от дела, поспешил прислать на помощь одну машину; известясь также о критическом положении тут, достойный гражданин города Ф. К. Трапезников, сам уже погоревший, но с нанимаемыми повсюду рабочими и своею машиною являвшийся то тут, то там для помощи, прискакал и сюда. Под при крытием трех машин, обливающих близко стоящие к дому сеновал, амбары, здания кухни, горевший дом сел, обрушился, надворные постройки не занялись; а загорев­шиеся здания Поповой, обложенные камнем от распространения огня дальше, не представляли опасности, оставалось только не допустить огню разыграться. Что и было исполняемо с энергиею даже женщинами, ободрившимися удачным сопротивлением распространению пожара; ковры, кошмы, холсты, что только было у хозяев и жильцов двора Поповой, все вымачивалось женщинами и тащилось на голдобинские строения для прикрытия их и затем ведрами, шайками обливалось, тогда как рабочие разворачивали смежные горевшие постройки и заливали их. К двум часам ночи тут огонь был остановлен и дальше идти не мог; квартал этот был спасен, а следовательно, и Преображенская улица и дальше.

Остановлен огонь у здания старого военного госпиталя под руководством инженер-капитана Коссовича; не пошел огонь дальше сгоревшей Харлампиевской церкви и даже сохранена богадельня у ограды ее, защищавшаяся, как и вся тамошняя улица, людьми, нанимаемыми для этого уважаемым в городе гражданином, старым городским головою, действительным статским советником И. С. Хаминовым; в этой же стороне управляющим золотосплавочною лабораториею господином Савицким, при участии содержателя типографии господина Синицина, остановлено распространение огня на последние к Ангаре кварталы, между Харлампиевскою улицею и Госпитальным переулком, а на углу Лутовой и Госпитального переулка не допустил пламя дальше столоначальник Главного управления Черепанов, сделав интервал между домами Щукина и священника Попова с помощью взятых им для работы солдат. По Большой улице в этом краю не допущен был огонь через Луговую улицу нижними воинскими чинами, собранными тут полковником Савеловым, купцом Брянцеым — у своего дома. В другой — зады квартала, выходящего на Шелашниковскую улицу, на которой расположено окружное интендантство военного округа и его склады, 2-я полицейская часть, губернаторский дом, общее губернское правление, детский приют, полициею при участии братьев Трапезниковых; двор советника Стронского — им самим с нанятыми для работы 15-ю нижними чинами.

К утру 25-го числа, хотя ветер ослабел и наконец совершенно стих, но пожар по берегу Ангары все продолжался. Набережная улица, даже перила береговые, горела почти вплоть до таможенных постов Чайной и Дровяной пристаней. Дома, решительно никем не защищаемые и совершенно очищенные, загорались медленно, постепенно, один за одним передавая перебиравшийся огонь по заборам от карниза на крышу. При малейшей защите две трети Набережной должно было остаться нетронутой, по крайней мере, с выхода на нее Спасо-Лютеранской улицы, не говоря уже о кварталах между Мельниковскою и Деперевскою улицами. С 5 часов утра 25 -го числа стояло уже полное затишье, а между тем там в это-то время, и даже позже еще, и сгорали дом за домом — как свечки!

Главною причиною всего этого была, конечно, безотчетная паника жителей, бежавших от своих дворов без всякой нужды к этому, из одного страха. Впрочем, не только эта часть города, но и заветренная, как и упоминалось выше, была оставлена населением, и все 25-е число была с запертыми ставнями, пустою, с кое-где торчащими у ворот сторожами. Все уехало, вывезлось и только являлось в город узнать, что делается! Эта резкая черта отсутствия самопомощи у иркутян, так же, как и вполне эгоистический склад характера жителей, сложившийся под влиянием уже самих исторических причин — «лишь бы мне было хорошо». Конечно, не все имели случай и возможность выказать те или другие нравственные качества, но, по край ней мере, некоторые из обывателей, принадлежа к различным классам общества, обрисовались вполне. В то время, когда одни, забывая свои личные интересы и пренебрегая опасностями, шли спасать других, даже неизвестных им прежде людей, или общественное и казенное достояние, другие же первым долгом сочли спасти свое добро, не заботясь о других ближних, ни о долге, их призывающем, и постыдно бежали даже от не грозившей им еще опасности в такую минуту, когда каждый человек составлял силу, может быть, достаточную для спасения многого. Некоторые из жителей, имевшие возможность пользоваться услугами других, им обязанных или подчиненных, спасали вполне лишь одно свое имущество, не заботясь о помогавших им, занимали целые суда и плашкоуты и употребляли десятки подвод, рабочих, солдат. Вследствие этого многие не могли достать телеги, чтобы увезти хоть что-нибудь из самого необходимого. Зато большой похвалы и благодарности заслуживают жители предместья Глазковского, которые не только не щадили своих трудов, перевозя всю ночь через Ангару погорельцев и их имущество, но даже отказывались принимать денежное вознаграждение, предлагаемое добровольно. Подобные примеры, конечно, были и в городе, но вообще справедливость требует сказать, что бедный люд высказывал больше сочувствия горю своего ближнего. Честь и хвала послужившим правдою в день великого бедствия и вечно несмываемый стыд жалким эгоистам, заботившимся только о себе. Народная память сохранит имена тех и других!

К устью Ушаковки, как уже было говорено, было уничтожено все, что оставалось от пожара 22-го числа. К Ангаре — губернская гимназия с пансионом и церковью, уездное училище, женская гимназия, здания детского сада, воспитательного дома и родовспомогательного заведения, отдела приюта, здания губернской почтовой конторы (все было спасено), городская полиция и 1-я частная управа (документы и большую часть дел успели вывезти), контрольная палата (спасено кое-что), сибиряковский приют для бедных с церковью, дома Мариинской общины сестер милосердия, телеграфное управление и станция. О других сгоревших учреждениях говорилось в своем месте.

Дворянское собрание на углу 6-й Солдатской и Большой улиц сделалось жертвою огня почти при самом начале пожара, как стоявшее в первых трех кварталах, объятых пламенем, и, по своей массивности и неуклюжести постройки на 20 саженях вдоль улиц, дало такую массу огня, что ничто около него не могло держаться и не сколько минут, и противоположные каменные дома Мальберга, Зазубрина вспыхнули как бы от взрыва пороха. Тут был чистый ад!

Город представлял страшную картину разрушения! На улицах валялся скарб, разные вещи, обломки мебели, опрокинутые экипажи... Везде было пусто, и лишь немногие храбрецы оставались в домах и квартирах в той заветренной стороне города, дальше за Арсенальскою улицею, которая не была тронута пожаром. Пожарище все еще горело, а с 7 часов утра стало снова раздуваться и ветром; дым душил.

Берег Ангары был переполнен приютившимися погорельцами, которые не могли достать места на судах, лодках, плотах и стать на якорях среди Ангары или переправиться на противоположный берег, в Глазково, и острова. Река представляла живой город. Иерусалимская кладбищенская гора покрылась народом, импровизированными шатрами из опрокинутых телег, шкафов, натянутых шалей, ковров, простыней. Речка Ушаковка была буквально запружена жителями, большею частью бежавшими от негоревшей половины города; там расположились больше 10 тысяч жителей. Театральная площадь, Интендантский, Губернаторский и военной прогимназии сады, разводимый сад у церкви Преображения переполнились спасавшимися семействами, скучившимися около своих пожитков. Плач и крики детей, стоны и вопли женщин представляли разрывающую душу и не поддающуюся никакому описанию картину. Паника и страх не уменьшались и все 25-е число, потому что жители продолжали вытаскивать остатки скарба и имущества из ближайших к пожарищу оставшихся домов, а выехавшие — не возвращались. Только и слухи о том, что должен сгореть весь город, будто бы последовавшее от начальства приказание выезжать всем из города и прочее, создаваемое страхом и расстроенным, больным воображением, рассказами досужих разных болтунов о шайке злоумышленников-поджигателей, об наруженных пропагандах ссыльных социалистов и других ужасах держали пострадавшее население в оцепенении. Весь день 25-го числа город казался вымершим, а окрестности его стонали. Ужас, ужас, что это за плачевная была картина!

В оба пожара, 22 и 24 июня 1879 года, уничтожено в Иркутске 75 кварталов. Всего 918 дворов, стоимость сгоревших зданий которых была 7557880 рублей. По статистической однодневной переписи города 8 марта 1875 года, в 865 дворах считалось: жилых домов 86 каменных и 1648 деревянных, нежилых строений — 19 каменных и 1790 деревянных; всего 105 каменных и 3438 деревянных разных строений. Кроме того, не вошедших в городскую оценку церкви: Римско-Католическая и Лютеранская — обе деревянные, Еврейская, вновь строившаяся каменная синагога с богадельнею и училищем, таможенный двор и 4 каменных и 1 деревянный гостиные дворы и ряды.

Жителей в сгоревшей половине города, по той же переписи 1875 года, считалось: 14887 душ обоего пола, тогда как в оставшейся от пожара большей по числу дворов половине, с тремя предместьями, с войсками и тюрьмой — 17 634 душ обоего пола. Вот сгорела какая часть города!

Определить все понесенные убытки пожара невозможно, они в точности не могут быть исчислены вовсе и должны доходить до 30 миллионов рублей.